Гусь хрустальный
 

   To start with, he didn’t manage to graduate from Columbia University. He fought for eight years to make it and however missed the finals. He was sick, or he was scared, or he simply didn’t have the nerve – who cares? He had no other choice but to lie – at least he thought he didn’t.

о первоисточниках

   Когда меня спрашивают, за что я так люблю нашего президента, я обычно отвечаю, что совсем не за то, что он наш президент. Тогда меня спрашивают, за что же еще его можно любить, и я, таинственно зардевшись, отвечаю:

   - Он давно и хорошо мне знаком.

   Больше меня ни о чем не спрашивают. Только в глаза смотрят со значением, как народовольцы на Достоевского. А дело-то простое, невеликое, нужно только понимать, с кем я лучше и давнее всего знакома: само собой, с героями «Саги о Форсайтах». Подумаешь, за истекшие сто сорок лет Дмитрий Анатольевич слегка утоптался, да и галстуки стал по-другому завязывать, но фактура, весло ему в бок, - та же!

о параллелизме

   Четыре года назад со мной приключился затяжной звездновойновский криз, обострение которого пришлось точь-в-точь на прокат третьего эпизода «Месть ситхов». Навертев всю планету на палец, я обнаружила изумительную художницу, которая придумывала комиксы под общим названием I Harth Darth. Как у всякого авторского мастерписа, у комиксов был свой  уникальный формат, своя вселенная, свои акценты и свой юмор. На коротенькие истории, рисованные в фотошопе, молились десятки тысяч человек, а художница старательно хранила инкогнито и зарабатывала на жизнь промышленным дизайном. Осенью 2005 года она попрощалась с толпой читателей и растворилась в воздухе. -

   …пока две недели назад, в очередной раз навертев планету на палец в связи с прогрессирующей бенфорией, я не обнаружила комиксы под общим названием Benry Knows Best, - и авторский почерк был слишком узнаваем, чтобы не замлеть от восторга.

    После такого грех не уверовать в теорию Платона об андрогинах – если б я была не я, то уж точно она, да еще с американским паспортом.

о почти

   Элвис Костелло любит писать песни со словом почти, оно у него навроде смыслового центра тяжести. Как минимум в двух песнях почти - это часть названия и первая строчка. В первом случае – “here she comes with her almost ideal eyes”, во втором – “almost blue, almost doing things we used to do, here’s a girl and she’s almost you”. Почти забавно, но только почти.

   Костелло – полноразмерное олицетворение интеллектуала: в юности он был похож на Бадди Холли, в зрелости – на Боно или Боба Дилана; он пишет мелодии, непредсказуемые, как шутки Путина, и тексты, которые просятся в издание short stories. Костелло знает, что делает, когда описывает свой мир через почти.

   Почти – главная проблема тех, кто думает больше, чем положено по ГОСТу. Тех, кто слишком ясно видит недостачу в любом явлении, ощущении, поступке – или наоборот, излишек; кто в меру несчастлив от этого - и не в меру честен, поэтому проговаривается по мелочам. Кофе почти идеальный, спасибо. У нее роскошная фигура, почти как у Софи Лорен. Он написал книгу, достойную Пулитцеровской премии… почти. Знаешь, я уже почти не могу без тебя жить, -

   …но попробовать стоит.

  Introduction
 

   It all began with Vanity Fair and its Big Poll “Who Is the Most Handsome Man in the World?” There were Xavier Bardem and Johnny Depp and some cow-eyed vampire with a 27 inches waist. The last one has successfully won, and this fact alone is already alarming news, but still – there’s much more to think about.

   The point is that true man’s beauty is usually expressed in its absence. The refined Roman Profile doesn’t necessarily imply leadership skills or wide-range personality; it only distracts your attention away from them.

   This is why every attempt to judge a man by his looks makes me want to change nappies to its author.

1.

   No, it all began when I finally got my hands on LOST and saw Ben Linus (Henry Gale yet), who was asking very delicately, “You guys got any milk?”

   The whole situation is, shall we say, not particularly good for him: three days in windowless cell, monstrous tortures, questionable future… he’s got a hole in his chest after all. However, this disheveled naughty boy, who risks to be killed every moment, just sits quietly on the couch, and begins to speak… In several minutes, two experienced hefty fellows feel themselves complete idiots.

   This is it. From now and forward, this is exactly how every man would feel as long as he has something to do in one scene with Ben Linus. It drives men mad and makes them beat Ben up as often as possible. However, beatings do nothing to his image: Ben seems not to care about it altogether. What’s more, he provokes punches just to make aggressors feel even angrier... and more helpless.

   After all, when the key moment comes, you won’t be too surprised to discover Ben is a skilled user of every possible weapon plus Matrix-style martial arts. You already know, it wouldn't be a sanctuary if he told everyone.

   Sounds unusual, huh? LOST is nevertheless made by very smart people. Firstly, they mixed up a huge amount of different machos, from Scandinavian to Arabian. Secondly, they made us to drool over attractive bulked up semi-naked torsos. Then they suddenly put in the strange-looking middle-aged guy with eyes of pure schizophrenic, and it took this guy two seasons and a half to give the works to every single macho on the show.
   …so it doesn’t look too unnatural when it all comes to Ben. Not Sawyer, true macho with dimples. Not hysterical Jack, who looks more like Pinocchio than leader. Not Sayid: his accent too strong, intentions too obvious. Not even Locke: he’s too busy fighting his own demons. In fact, everyone – sooner or later, this way or another – does just what Ben wants him/her to do.

1.

   Всё началось с Vanity Fair, который затеял всепланетный опрос «Кто самый красивый мужчина в мире?». В списках значились Хавьер Бардем и Джонни Депп, а победил волоокий вампир с талией в 65 сантиметров - тревожный сигнал, но речь не об этом.

   Речь о том, что настоящая мужская красота часто заключается в её отсутствии. Правильный римский профиль не предполагает масштаб личности, а только отвлекает от него. Поэтому всякие попытки оценивать мужчин по внешности вызывают – лично у меня – желание сменить автору идеи подгузник.

2.

   Нет, всё началось, когда я наконец посмотрела Lost и во втором сезоне увидела Бена Лайнуса, который деликатно спрашивал: "Ребят, у вас молока не найдется?". Ситуация по всем параметрам аховая: его три дня держали в карцере, изуверски пытали, у него в груди свежая дырка, если кто не заметил. А этот пучеглазый проказник, которого ничто никому не мешает убить хоть сейчас же, - садится на диван, открывает рот и… через минуту двое дюжих неглупых мужиков чувствуют себя кроликами.

   Это справедливое и точное ощущение теперь будет возникать у любого мужчины, пусть в десять раз красивее, сильнее, моложе и ухватистее, - быть ему кроликом, покуда рядом Бен Лайнус. Конечно, мужики злятся и навешивают ему со всей мочи; но Бену начхать на свою не-фонтан-какую внешность, нередко эти тумаки он провоцирует сам, а вот агрессоры продолжают бушевать от бессилия. При этом в нужные моменты обнаруживается, что Бен блестяще владеет всеми видами оружия плюс спецназовской техникой боя. Просто – если все знают про убежище, какое же это убежище?

   Чуднáя вроде история, но Лост не зря делают умные люди. Сначала они намешали доминантных самцов всех мастей, от арабских до скандинавских, дали пооблизываться на крепкие полуобнаженные торсы, а потом вывели на сцену странного немолодого дядечку с глазами шизофреника, который за два с половиной сезона уделал всех самцов вместе, каждого по отдельности, и так несколько раз.

…

   Нет, ты не знаешь, и пусть бы не знал никогда, секунд десять – жест: простой, невинный, одновременно с разговором по телефону. Трубка в одной руке, голос – требовательный, грохочет, решает; другой рукой – через стол, всеми пальцами ко мне в разложенную тетрадь. Ударило интимностью, как ножом в пах: руку! ко мне! в раскрытую! тетрадь. И зачем?! Невзначай, машинально – поправить скособочившийся листок, который встал колом у самых дырочек, у пластмассовых колечек.

   Так вроде б машинально, невинно, сделал – забыл; на чём, собственно, мы остановились? А уже побежало, затрепыхалось, вздыбилось, окатило нежностью: заметил? заботишься? глупость! порядок должен быть!

   Тетрадь лежала, умытая и причесанная длинными аристократическими пальцами.

   Они жили долго и счастливо и умерли в один день. От скоротечной чахотки. Потому что пошли гулять, попали под дождь, и – валун вместо надгробия в зарослях вереска.

   Уже очень давно меня занимает тема туберкулеза в искусстве. Диссертацию даже подумываю написать, сколько примеров, сколько интересностей. Вот, скажем, легендарные «Весна» и «Венера» Боттичелли были списаны с первейшей красавицы итальянского Ренессанса Симонетты  Веспуччи. В 15 лет она вышла замуж за родственника легендарного мореплавателя Америго Веспуччи (по имени которого названа, на секундочку, Америка), а в 21 – стала возлюбленной Джулиано Медичи, брата Лоренцо Великолепного. Роскошная женщина, официальная Венера своего времени, но… попала под дождь. И вот уже Лоренцо пишет стансы «на смерть Симонетты», Петрарка – «Прекрасна смерть на лике сём прекрасном», а Роберт Бернс, попозже, – «Сандро и Симонетту». Да чего уж, половина галереи Уффици машет со стен золотыми кудрями синьоры Веспуччи, захлебнувшейся кровавым кашлем в 22 года.

   …Но в те времена еще с чумой недоразобрались. А вот к эпохе романтизма туберкулёз, он же чахотка, подошёл со всей ответственностью, подошёл – и разошёлся по всем творцам и их произведениям.

   Возьмем историю сестер Бронте, ярчайших представителей романтической литературы. Шарлотта написала «Джейн Эйр» и прожила неслыханные 38 лет, Эмили написала «Грозовой перевал» и прожила среднестатистические 30 лет, Энн написала «Агнесс Грей» и прожила почти романические 29. Думаю, не надо лишний раз напоминать, от чего они умерли. От того же, от чего умерли еще в школе две их старшие сестры. Попали под дождь. Простудились. Дальше понятно.   

Сегодня вечером я впервые за пять лет смотрела телевизор.

Первый канал.

Четыре часа подряд.

…

    В какой-то степени меня оправдывает субфебрильная температура, зацементированная носоглотка, лежачее положение и сломавшаяся крышка у ноутбука. В конце концов, это было познавательное зрелище: сначала передача «Две звезды» - музыкальная, а потом политическая - разговор Дмитрия Медведева с Кириллом Клейменовым.

   Про двух последних звезд говорить не с руки. Клейменов чудесен, спасибо ему большое за науку делать новости, восемь лет прошло, а всё помню, других учу. Дмитрия Анатольевича я вообще стараюсь лишний раз не обсуждать, ибо он вызывает у меня совершенно нерациональные негражданские чувства, о которых в своё время тут было написано.

   Поэтому лучше остановиться на музыкальных экзерсисах Первого, тем более, что самое интересное там происходит аккурат над оркестровой ямой.

Ремарка №1. Насколько же трогательно выглядят любые попытки поставить кого-то в пару к Григорию Лепсу. А ведь пытаются и пытаются, упорные и смелые; то говорят, пожалуйста, Григорий, пойте как поёте, а потом за голову хватаются и говорят, Григорий, ну… не пойте ваще, ну, пожалуйста. 
   В любом случае получается фарс. Потому что певческий дар Лепса(безотносительно его песенного выражения) – объективно грандиозен. Что хуже – беспощадно самобытен. Даже если ставить к нему в дуэт человека с хорошим чистым голосом, это опять будет фарс, потому что Лепс сделает пару фирменных уходов от блатного хрипа через три октавы в фальцет, прикинется то паханом, то Уитни Хьюстон, и всё, пропал сосед с микрофоном, мираж, как не было.

   А если взять такого же оригинала – может, не с голосярой, но своеобычного, да хоть Преснякова-младшего, смейтесь, если хотите, - мог бы получиться не фарс. Самая же идеальная пара к Лепсу - если к нему вообще может быть пара – Витас. Или Жанна Агузарова. Но о такой мелочи, как совпадение масштабов, продюсеры Первого не задумываются.

   Я искренне считаю Ирину Гринёву хорошей актрисой, правда. Но почему Лепс должен работать суфлёром?!

Ремарка №2. Насколько же специфично выглядят российские попытки перенять западный стиль ведения шоу. И вроде оркестр живой есть, декорации роскошные, сценографы работают на ура, но... черт побери, о чем они думали, собирая вместе Канделаки, Собчак и Лазареву? Наверняка о том, как это будет круто. В принципе, это могло быть круто, как если бы "Танцы со звездами" вели Хью Лори, Говард Стерн и, скажем, один из тех ребят, что делают "Южный Парк".
   Но что-то подсказывает мне: у них не было бы шуток, за которые через пять минут хочется дать в зубы, и потом не стыдно. 
   Удивительное дело: три девушки, каждая из которых обладает бесспорным умом и спорным вкусом, выдали на-гора столько грубости и откровенного хамства. Наверняка продюсеры сказали - девочки, огоньку! и те расстарались.
   Все-таки юмор - хрупкая субстанция. Где грань, за которой милое дурачество переходит в злобный глумёж? Где кончается ирония и начинается желчь? Почему на том же канале четверо мужиков могут потешно стебаться друг над другом, а три женщины - только лаяться? 
   Телевизор им всем в дышло. Пойду, что ли, температуру померяю.

   Все самое жизнеопределяющее случается, когда тебе шесть лет. Это в разное время доказывали Антуан де Сент-Экзюпери, Дживан Гаспарян и Эмма Уотсон, значит, - и я могу наконец раскрыть карты.

   В 1988 году бабушка купила домик в деревне и отправилась туда на грузовике, в котором были книги, пианино марки «Весна» и я с температурой 39,5 °С. По приезде обнаружилось, что лечить меня категорически некогда, а надо топить избу и полоть крапиву. Само собой, я благодарно уткнулась в привезенные книги, среди которых по роковой намеренности оказался журнал… допустим, «Огонек».

   …там была статья. Конечно, я уже не помню, как она называлась, не помню текста, да и при чем тут текст, всё не важно, только желтый ободок на страницах  - и завораживающей красоты глаза, волосы, руки, ослепительно белые манжеты на фоне черного рояля, и подпись - «Евгений Кисин, 16 лет, играет Первый Концерт Чайковского с Гербертом фон Караяном».

   Изо рта у меня шел пар от температуры, но от Жени Кисина он пошел из ушей. Я прочитала статью восемь раз, выучила дату кисинского рождения, имена родителей и адрес Гнесинки, где он учился. Я запомнила, что «фон Караян не мог сдержать восхищенных слёз, услышав игру юноши», - приятно любить человека, по которому плачут даже старые и умные. Я собиралась выздороветь и соблазнить его свежей земляникой.

   Бабушка категорически одобрила мою любовь – впрочем, то, что я читаю Чехова и Фицджеральда, она тоже одобряла. Мы разработали план: я много-много играю на фортепиано, в скором времени поступаю в Гнесинку и знакомлюсь с Женей. «А там уж как сумеешь себя повести», - резюмировала бабушка, закуривая папиросу.

   …Дело не в том, что я не стала поступать в Гнесинку, и даже не в том, что я так и не познакомилась с Кисиным. Всё гораздо, гораздо хуже. В тот день, когда температура внутри меня была выше, чем снаружи, я увидела мужчину, по которому всю дальнейшую жизнь меряю его собратьев. Фарфоровое лицо -  то отрешённое, то демоническое, тугие кудри, ослепительно белые манжеты, и всенепременно, всеобязательно – руки, которые Умеют Такое! Вот уже двадцать лет, как мужчина, не умеющий играть на рояле, не имеет у меня никаких шансов. И наоборот, стукни он крышкой, пробегись кокетливо по клавишам, ударь наотмашь переливчатыми arpegiatto… Грех один.

   Я тайно горжусь тем фактом, что почти все мои мужчины были музыкантами: от неплохих до выдающихся. А один-единственный, кто играл только на моих нервах, был так возмутительно похож на Женю, что бабушка, открыв ему в первый раз дверь, сказала: «Ой, а у нас пианино как назло расстроено».

   
   Прелесть времени в том, что оно всё делает историей. Женя Кисин вырос в Евгения, заматерел и навсегда уехал из России, а я по-прежнему выбирала похожих на него мужчин и теряла голову, когда мне играли Рахманинова. Позднее преференции сдвинулись в сторону джаза, и я бешено влюбилась в того, кто каждый вечер перед сном играл мне попурри из Гершвина, припадая на слабую долю.
   …А потом по роковой намеренности я попала на концерт нового Жени Кисина, который блистательно исполнял и Рахманинова, и Первый Концерт Чайковского, а вдобавок и джазовал до всеобщего головокружения.
   Я познакомилась с ним в первом же антракте. Я сумела повести себя так, что бабушка была бы мной довольна. Я собиралась твердой рукой дописать счастливый финал у истории, которая начиналась как температурная галлюцинация, а затянулась на жизнь…

…и он получился, счастливый финал. Я вышла замуж за бизнес-консультанта.

   Недавно я вспоминала, почему решила уйти из классической штатной журналистики. И вспомнила только, как на одной из последних планёрок с моим участием случился следующий диалог между мной, замглавреда, и собственно, главредом.

ГлавРед: Ну-с, Даша, надо текст про именинников.

Я: Отлично, завтра день рождения у Акиры Куросавы.

Г.Р.:  Нет, послезавтра день рождения у Рики Мартина.

Я: ???

Г.Р.: !!!

Я: Хорошо. Я напишу про Рики Мартина…

Г.Р.: Умница.

   Всем было бы гораздо проще, если б я родилась Иваном Ургантом.

   То есть Ивану Урганту, может, жилось бы сложнее, но мне – сплошной День Победы. А до тех пор, пока я – это я, получаются сплошные Гроздья Гнева.

   Всё дело в том, что женщине не положено иметь чувство юмора. Особенно такое, ургантовское, безостановочно-постановочное, реактивно-когнитивное. Ну, знаете, феерить на каждом шагу и, не дрогнув лицом, выдавать хорошо сконструированные гэги.

   Обиднее всего, что это не пресловутая русская дискриминация. Так везде: и в гипертолерантных Штатах, и в учтивой Европе, чуть зашутишь -  пугаются, будто ножницами сыр режешь. Или, что хуже, – смотрят, как на дрессированную собачку, с интересом и умилением, ну надо же, «девочки шутят».  

   Я иногда думаю, что юмор – единственный неразрешимый гендерный вопрос. Сколько известно женщин – юмористок, которые бы при этом хоть немного считались женщинами? То есть не превращались в кунсткамерный гибрид клоуна и юбки? Клара Новикова? Татьяна Лазарева? Фаина Раневская? Прекрасные дамы, последняя так вообще ах, и всех объединяет одно: женщинами их назовешь в последнюю очередь. А почему? Потому что не женское это дело – блистать остроумием. Валять дурака. Играть словами. Ломать комедию. Мужская это епархия, муж-ска-я, миллионы низкорослых и страшных мальчиков пользуются невероятным успехом у женщин, которые валятся от смеха прямо им в руки. Да куда там, я сама не представляю жизни рядом с мужчиной, который не юморит со средней скоростью шутка в час.

   А теперь представьте вместо Татьяны Лазаревой, скажем, Мишель Пфайффер. Или еще круче, вместо Урганта – Наталию Водянову. Страшно? Вторжение похитителей тел, а то.

   Помню, в позднем детстве, лет эдак в 11-12, когда пульсирующая харизма™ уже рвется наружу, как безбилетник из троллейбуса, куда зашел контролёр, - я устраивала подругам юмористические моноспектакли. Сажала их рядком на бабушкин диван и спрашивала, мол, кого хотите увидеть и что хотите услышать. Они сообщали – и покорно отсиживали два часа, пока шел мой личный «прожекторперисхилтон».

   Сейчас, когда я пытаюсь шутить с женщинами, они пугаются даже больше, чем мужчины. То есть сначала замирают столбиком, а когда я устало объясняю: «Шучу!», напряженно вглядываются мне в лицо, ища признаки психического разложения.

   Ну, конечно. Богом (историей, социумом) заведено, что шутить должны мужчины. А женщины должны получать от этого удовольствие. Потому что мужчина с юмором – втройне мужчина. А женщина с юмором – уже комар в лукошке. Посмотрите, посмотрите, как трое блестящих юмористов позвали себе в гости такого точёного-утончённого комара. И вроде бы смех.., и все равно грех. «Не то, не то!».

    Потому что территория юмора – как закрытая военная база или подлёдная рыбалка: не мужчина – не ходи!

P.S. А, вспомнила, есть же Ольга Шелест! Но признайтесь честно – сколько женственности добавляет ей чувство юмора, мм?

   Свершилось. Я теперь Динзе не только виртуально и морально, но конкретно бюрократически.

   Ура моему мужу, который спокойно принял сначала то, что я не собираюсь брать его фамилию, а потом - что я очень даже собираюсь брать прадедовскую.

   Неделя просмотра "Южного парка" в режиме "всегда включено" - и результат налицо. Случайно пойманный водитель, довезя до места, разворачивается и проникновенно говорит:

- Девушка, Вы так хорошо выглядите!

Я, в изумлении:

- Да что Вы! И это несмотря на то, что неделю назад болела туберкулёзом?!


Думаете, стал он брать с меня деньги? 

"Онегин, я тогда моложе 
и лучше, кажется, была"

Раскадровка.

Снег белой мошкарой летит из-под фар, камера отъезжает на черные крыши, чуть чернее неба, и фокусируется на лице. Взъерошены черные волосы. Да, и глаза тоже черные – отраженное небо.

- вспоминается все сразу, одним куском.

-  I’m coming up, so you’d better get this party starte-ed…

- Колокол. - Пора вставать.

   Странное фантасмагорическое чувство, даже нет, не чувство, а ощущение этого чувства – странности и фантасмагории. В снежнорыхлом, вихреснежном, жарком мареве – наотмашь бьет резкий ритм, то нарастает, то теряется, и так несколько раз. Я слышу его сквозь сон, но просыпаться не хочу и не могу – let the party not be started – и тебя не будить.

   Ведь это так моментно, странно, легко, непонятно, так призрачно – так волшебно, так не бывает: ты – рядом со мной, а я – рядом с тобой.

   Невозможно.
   Запах твоих духов мешается с запахом омывателя для стекол, и я уже не различаю, где что, и теперь во всех машинах, где есть такой омыватель и куда я сажусь – пахнет тобой. И каждый раз получается, что машина – опять не твоя, и слева – опять не ты. А омыватель какой-то модный, есть почти у всех, и куда бы я ни села – пахнет тобой. С каждой следующей машиной разница все невыносимей. Пахнет тобой.

   Ты – пахнешь, обволакиваешь, улыбаешься в телефон, заманиваешь в себя, как в лабиринт, а у меня нет нити Ариадны. Я – схожу с ума от страха и желания, кругом зима - закрыла рот мягкой жаркой ладонью, полоумные глаза, сонные сумерки. Полудрёмой - варево из декабря, пристальных взглядов и рыхлого снега у тебя под колесами, когда ты заезжаешь за мной, и, развернувшись у самых ног, везешь в больную вязкую темень – больную от нашего странного противоестественного союза.

   Ужины, завтраки, обеды, но чаще ужины. Столики, диванчики, официанты, но чаще официантки, и я почему-то все время не хочу сладкого, что тоже совершенно противоественно, как и все, что с нами происходит. Поэтому удачно вписывается в общий фон, и я не ем сладкого, зато с упоением мну под столом твою ногу в бежевом, светло-бежевом носке. Победные литавры - звон бокалов. Потом – звон телефона: “Hello, are you there?”, но это уже не я.

   Вечера-ночи-утра сливаются в один нескончаемый день, мы безумствуем, обормотничаем, балагурим, шуточничаем, как будто всю жизнь держали обет серьезности. Звонко, лопнувшими бусами сыпятся слова, я не чувствую тормозов и не знаю, где газ. Откуда все это, как случилось, почему я? – почему ты? к чему слова, когда на небе звезды? - теперь я наконец запомню все слова, все звезды.

-        …Надо действовать сразу и много, а потом, отвалившись, бессмысленно смотреть по сторонам, когда еще ничего не хочешь, но понимаешь, что уже все сказал.

-        …Сказала бы я, да краснею. Глаза болят от работы, пойду в спортзал - по капле выдавливать из себя талию. И потом – Вы.

Вы, ты, еще раз ты, немного мы, и немного тише -

-        А то где ж тебя искать теперь, только на страницах модных журналов и на видео-кассетах, да и то пиратских, где ты будешь похож на Джонни Деппа, и я умру в тоске по недоступному.

-        Просто я понял, что такую красоту нельзя обволакивать старческими объятьями…

   Этот кусок времени лёг на мою жизнь естественно, как бекон на яичницу. Лёг и остался – над. Сыграй мне что-нибудь кантри, пока я засыпаю, давай в снежки, но будто это дуэль. Ноты спутались, как мои волосы, вышло сверхъярко, сверхсильно, сверхневозможно. А мы скоро – увидимся, мы – никогда не увидимся.
   Любимый.

   Но этот кусок положите мне.

   Влажная лепнина на крышах Пречистенки, твои руки, которые точно знают, чего хотят, лепестки снега над Даниловским монастырем, Asti Mondoro в несостоявшейся ванне из шампанского – опять испугалась! – гулко сыпят дробью вагонные колеса, особенный, душистый виток волос, ореховый князь – и я. Оглушенная и ошарашенная: все-таки в первый раз - недопрожитый несон.

19.06.– 15.08.2004

   Читаючи последний роман Рубиной (Роман Рубиной – почти как Квадрат Катетов), споткнулась об коротенький пассаж:

   «В начале семидесятых коммуналки стали расселять, и Зойка с лежачей матерью и сестрами первыми получили трехкомнатную квартиру. Сначала не могли приноровиться к такому количеству комнат, долго жили все в одной».

   В этих двух фразах – и зощенковское «человек не кошка, ко всему привыкает», и искорёженное совком поколение наших родителей, принимающее нищету как данность, и полнейшая неспособность к счастью, органически заложенная в русском народе…

   И – такое простое, такое человеческое: когда все вместе, то и душа на месте.

   В середине восьмидесятых я из петербуржских хором попала в однокомнатную (13 метров) квартирку, где до начала девяностых жили впятером: родители, мы с сестрой Маней и бабушка, которая спала на диване времен Людовика XVIII, к которому подставляла две грубо сколоченные табуретки из соседнего универмага. Иначе ноги не помещались.

   Полкомнаты занимало старинное немецкое пианино. Я играла на нём, а Маня играла под ним. Ночью на единственно свободный кусочек паркета ей ставили раскладушку. Мы лежали буквой Г и слушали, как на кухне, за тоненькой фанерной дверью говорят взрослые. Мама - высоко и энергично, папа - низко и рассудительно, бабушка - спокойно и веско; эта ежевечерняя трехголосная фуга означала, что на земле мир и порядок.

   Полтора десятка лет спустя я приехала в гости к подруге. Засиделись, как водится, а мне с утра статью сдавать. Творческую.

- А можно я останусь и у тебя напишу?

   Так в малюсенькой двухкомнатной квартире осталось шесть человек. Родители подруги – в одной комнате, она с мужем, грудным сыном и мною – в другой.

   Куда немыслимей? Я должна была за ночь написать литературообразную статью в крохотной комнате, где спали двое взрослых людей и маленький ребенок. На кусочке паркета, единственно свободном от матрацев, шкафов и кроватей, стоял стол, заваленный детским питанием, и не самый удобный стул. Взрослые дышали мягко и ритмично, ребенок - тоненько и быстро, временами негромко всхлипывая. Методично жужжал очиститель воздуха.

   Я раскопала на столе клавиатуру, расчистила место под локти… и через 4 часа встала с готовой статьей, которую на тот момент можно было назвать одной из лучших.

   Заснулось мне – под трехголосную фугу – моментально.

   И сколько еще было статей, гостей, людей, сколько раз я пыталась восстановить это фантастическое детское ощущение полного мира и порядка  - когда все вместе, то и душа на месте – все выходило площе, неуютней.

    Мама, папа, поговорите над моей головой, чтобы можно было спать спокойно.

Сегодня я выдрала себе полголовы волос. Разбила пару чашек. Довела соседей истошными криками и топотаньем. Вспомнила все существующие молитвы и изобрела дюжину новых. И плакала еще, и всё от счастья.

Великий день был сегодня.



Да, черт побери, ДА!! Это снова происходит, как всегда, как будто ты спал в аду и проснулся на Родине: филигранный пилотаж, блистательный стиль, отточенные вывороты руля, изумительные по рисковости траектории... и мощное, усталое движение руки, снимающей кепку с запотелых кудрей: победа!!!

   Окончание

   А потом эпоха переменилась окончательно. Человек сначала с ошеломлением, потом с юмором принял тот факт, что куковать ему ближайшие пару веков исключительно с собратьями. Да и вообще все эти космические дела слишком дорого обходятся, война дешевле. Какие полеты на Марс, зачем, у нас цены на нефть растут, дети в Уганде голодают, Литвиненко отравили, Хуссейна судили, Ходорковского посадили, Бен Ладена до сих пор не словили. 

   Среднестатистический землянин хотел прежде всего разобраться с тем, что творится у него дома. В голове. На работе. Короче, на Земле, желательно в радиусе собственной квартиры. Время психологизации всего и вся, скажи мне, какие у тебя с кем отношения, и я скажу, кого ты боялся в детстве.

   Голливуд, как известно, – фабрика грез с самой большой целевой аудиторией в мире. В Голливуде почитали Солярис, посмотрели Солярис… и нашли там то, что нужно современному зрителю: отношения. Их выяснение, их умирание, их возрождение. В воздухе сладко пахло мелодрамой.
   Главную роль в Солярисе-2002 сыграла задница Джорджа Клуни. Именно из-за нее, такой голой, но такой нужной, разразились основные киноведческие споры. Фильму то давали рейтинг «от 17», то «детям до 13 в сопровождении родителей», а знаете, как это серьезно для проката?!
   Между тем, голая задница идеально вписывалась в формат современной голливудской, немножко авторской, мелодрамы. Остальных под этот формат подогнали. Доктор Сарториус стал Гордон, женщиной-негром. Хари оказалась Реей (у нас Голливуд, а не Болливуд!), Снаут – Сноу (так произносить легче), а Гибарян обернулся голубоглазым блондином. Все они грустно отираются на некоей космической станции, наблюдают за Отношениями главных героев и время от времени изображают что-то из Чужих.
   Поэтому Солярис-2002 так интересен – с исторической точки зрения; он честно показывает, в какую сторону изменился курс за последние 30 лет. 
   А курс изменился очень, очень круто.

   Во-первых, изменился темп: на что Тарковский тратил сорок минут, у Содерберга уходит едва ли восемь. Во-вторых, изменились художественные приёмы: Лему и Тарковскому было достаточно показать героев здесь и сейчас  – по взглядам, фотографиям, обрывочным репликам зритель сам достраивал картину. Содерберг разжёвывает историю в детское пюре: нам показывают, как Хари и Крис познакомились, как влюбились, как жили, как занимались сексом, почему расстались. Кстати, знаете, почему они расстались? Лем и Тарковский что-то намыслили про душевную халатность, юношеский максимализм и гордыню, которая смертный грех, оттого и ведет к смерти. Содерберг даже не стал пытаться объяснить такое зрителю. Хари, то есть Рея, просто не хотела детей от Криса. Он, вестимо, расстроился и ушел. А она, уже вроде как беременная, взяла и отравилась, назидательно зажав в руке стихотворение со следующими строками: «Сгинуть могут любовники, но не Любовь/ И безвластна смерть остаётся».
   Как тонко решена проблема! Как это в духе времени! Вообще весь Солярис-2002 напоминает одну поучительную историю из моих семейных архивов. Моя тетя, в юности театральный художник, приехала работать в Петрозаводск, в местный театр. Ставили «Бедную Лизу». Тетя пришла на первую репетицию, счастливая, восторженная. И в последнем акте вдруг увидела, что Лиза, того-этого, с животом. Обалдела – и спрашивает режиссера, мол, что это за обман зрения? А режиссер ей искренне так отвечает, непонимающе: «Так она ж беременная была. Иначе, ну сами посудите, - ЗАЧЕМ ЕЙ ТОПИТЬСЯ??»

   И под конец – немного про концы всех трех Солярисов. Можно надуть посильнее щёки и объявить, что это три слепка времени. Тогда будет достаточно простого описания.

   Роман Лема заканчивается надеждой на разгадку – сначала себя, потом иного мира и иного разума. Крис Кельвин летит над океаном и думает, что когда-нибудь они с Солярисом поймут друг друга. Потому что – цитата – «не прошло еще время жестоких чудес».

   Фильм Тарковского заканчивается надеждой на прощение, на земную радость, на человечность в любых обстоятельствах. Крис Кельвин идет мимо пруда к своему дому, видит на пороге отца – и падает перед ним на колени. Камера уходит вверх, и все это: пруд, дом, Крис и отец, размытая дождем дорога – оказывается очередной мыслеформой Соляриса.

   Фильм Содерберга заканчивается семейным хэппи-эндом. Крис Кельвин вместе со станцией падают в океан. К нему подходит Хари, то есть Рея, и говорит: «Теперь мы навсегда будем вместе». Они обнимаются и целуются с удовлетворенными лицами.

   Знаете, как-то заранее хочется дожить до четвертого Соляриса. Посмотреть, в какую сторону изменится курс.

   К 1972 году в Советском Союзе уже схлынул первый восторг от космических подвигов. Было уже вообще как-то не до космоса: «оттепель» умерла вслед за Хрущевым, диссиденты во главе с Сахаровым читали Солженицына и готовились слушать Высоцкого. Время, когда каждый искал свой, персональный космос - в книгах, в картинах, в идеях, в собственной голове.

   И Тарковский показал не Космос, а Космическую Душу главного героя, в которой есть место и прелюдиям Баха, и любви, и медным подсвечникам, и водорослям в пруду, и книгам Сервантеса, и совести.

   Самое смешное, что он сказал это словами лемовского романа – но так и теми, что смысл поменялся на прямо противоположный.   

   Конечно, они вусмерть поссорились.